Наш Край-Путешествуем по Украине

Мы ничего не продаем - мы предлагаем активный образ жизни!

  • Увеличить размер шрифта
  • Размер шрифта по умолчанию
  • Уменьшить размер шрифта
Главная Школа выживания Человек с Железным оленем - ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Человек с Железным оленем - ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Печать
Индекс материала
Человек с Железным оленем
ГЛАВА ВТОРАЯ
ГЛАВА ТРЕТЬЯ
ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ
ГЛАВА ПЯТАЯ
ГЛАВА ШЕСТАЯ
ГЛАВА СЕДЬМАЯ
ГЛАВА ВОСЬМАЯ
ГЛАВА ДЕВЯТАЯ
ГЛАВА ДЕСЯТАЯ
Все страницы

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Человек с железным оленем,глава 7

На "Собачьей реке"

В середине января 1931 года в домик Русско-Устьинской гидрометеорологической станции заявился охотник Егор Щелканов. Сказав одно слово "принимайте", он пропустил в дверь незнакомого мужчину. Лицо его, заросшее окладистой темно-каштановой бородой, было в кровавых ссадинах, левая рука полусогнута и висела на ремне, повязанном через шею.
Пока бородатый тяжело усаживался на скамью, Щелканов, щуплый, верткий, успел обернуться и уже тащил в комнату... велосипед.
- Тамотка, возле Яра, нашел его-от, - охотник кивнул на бородатого и стал подробно рассказывать о встрече.
Он направлялся в отдаленные угодья проверять пасти. Перед тем отмела пурга. Снег хорошо держал нарту. Собаки бежали легко и послушно. Близился Яр - высокий обрыв в устье Индигирки, на ее правой стороне.
Внезапно передовик изменил направление. Щелканов увидел впереди, под берегом, черный колыхавшийся предмет. Появление его было неожиданным - охотник знал здесь каждый холмик, каждый кустик...
В снегу, под крутой стеной обрыва, торчала малица.
Человек! Лицом вниз на глыбе рыхлого, разбитого снега.
Щелканов схватил незнакомца за плечи. Тот застонал.
"Жив!"
В нескольких шагах от раненого из-под снега торчала красная машина...
Охотнику пришлось возвратиться и везти вместо песцов побитого путешественника.
Что же произошло?
Травин, добравшись до устья Индигирки, пересек его и вышел на высокий восточный берег. Наст был плотный, и Глеб уселся на велосипед. Но проехал всего ничего. "- Велосипед под ним вдруг повело и накренило. Снег начал оседать. Оглянувшись, увидел позади себя на снегу широкую трещину. Спешился. Но лавина поплыла вниз... Глеб, вцепившись в снег, в страхе закрыл глаза. И оказался как на качелях, Грохот... Удар! Он подсознательно начал крутить локтями, плечами. Сугроб по горло, а перед глазами крутая, метров в семь, стена.
Слетел с обрыва!.. Ветер намел на обрезе берега широкий овальный козырек, очертания которого сливались с застывшим морем. Этот карниз и оторвался от скалы. В момент падения на лед лавина оказалась своеобразным амортизатором: снег разбился, а человек сверху, и ничего - цел.
Да, цел! Теперь Глеб мог подтвердить это. Он сидел в теплой избе и пытался поднять левую руку. Вывихнута или ушиблена?.. Возле него хлопотали работники станции - паренек лет восемнадцати-девятнадцати и другой, постарше.
Через пару часов Глеб уже самостоятельно выбрался на улицу деревушки с многообещающим названием Русское Устье.
Русское! Но перед глазами опять чернеют утопшие в сугробах плоскокрытые срубы. На пригорке деревянная церковь.
Глеб направился по улочке.
Стукнула дверь с нарисованным у самой, притолоки крестом. Навстречу вышла девушка. Глеб уставился на ее костюм: обыкновенная российская кацавейка и длинная широкая юбка. Он настолько привык к одеяниям из меха и ровдуги, что даже растерялся.
- Заходи, странник, гостем будешь, - пригласила хозяйка певучим голосом.
Глеб шагнул по пробитой в снегу лесенке в сени, а затем через порог в избу.
В небольшой единственной комнате горел жирник. По бревенчатым стенам полки с посудой. В переднем углу темная и потрескавшаяся икона очень старого и примитивного письма. Еще стояла кровать, покрытая ситцевым лоскутным одеялом, стол и лавка.
На кровати лежал старик.
Батя, вон он странник-то с колесницей, - представила девушка Глеба.
Нам лонись один якут из Казачьего баил, что темир таба - железный олень - сюда идет, - произнес старик и сел, свесив ноги в теплых оленьих чулках.
Гостя пригласили к столу.
Вскоре в доме нельзя было протолкнуться. Набралось человек двадцать. Все в матерчатой одежде из ситца, сатина и даже из плиса. Ничего типично северного, кроме торбасов. Да и речь настоящая русская, только со старославянским выговором.
- Спрашиваешь, почто так баим, почто такую лопатинку носим? Так мы же Русское Устье, - объяснял дед. - И никому толком неведомо, когда мы пришли сюда. Старики говорили, быдто по Студеному морю на кочах приплыли. И песни знаем про Москву, да про Володимир. Не веришь? Калисса, а ну спой про Володимир. Девушка скинула на плечи пестрый кашемировый платок и, опустив глаза, затянула:

Ой да, солнышко-свет, ясный Володимир-град,
Терема твои из чиста серебра,
На них крыши златокованые.
Ох, да куды девал ты мово молодца,
Мово сокола перелетного?
Уж такая доля разнесчастная,
Сиротинкой я осталась одинокою,
Жалобилася да плакала,
Горючими слезами умываючись.
Ох, как худо мне одинокою,
Без желанного, без мил-дружка.
Ой да, солнышко-свет, ясный Володимир-град,
Уж отдай ты мне мово Иванушку.

Глеб вслушивался в печальный речитатив и представлял себе не бескрайнюю тундру, что раскинулась за .стеной из струганого плавника, а псковские, не то вологодские окруженные дремучими лесами места. И мужики в подпоясанных ремешками широких портах, и женщины в ярких сарафанах - все коренное, русское.
Так Глеб познакомился с хранителем преданий о старине Русского Устья дедом Георгием и его внучкой Калиссой.
В этом русском сельце, закинутом за Полярный круг, сохранилось почти все, как в родном краю. Жители его даже обличьем мало чем разнились от своих далеких земляков. Удивительно! Ведь казакам, которые оседали в северных краях, приходилось, как правило, брать в жены местных женщин. Так, например, появились на Камчатке камчадалы, живущие в прибрежных и центральных частях полуострова. Многие думают, что это особая народность, в действительности же они потомки от смешанных браков русских служивых людей с ительменами. Язык у камчадалов русский со своеобразным цокающим выговором, а внешне они напоминают коренных обитателей - коряков, ительменов. Так и в других районах Севера.
В Русском же Устье жили настоящие русские. Надо полагать, переселенцы, двигавшиеся сюда в старину, перебирались на новые земли капитально, захватив с собой и семьи. А женщины, что ни говори, лучше умеют хранить бытовой уклад, чем мужчины.
В нижнем течении Индигирки таких русских деревушек порядочно. Переселение по тому времени было значительным. Маловероятно, чтобы оно производилось на традиционных телегах, на судах же сюда можно попасть из России лишь Северным морским путем.
Советские гидрографы в 1940 году обнаружили на острове Фаддея и несколько позже на берегу залива Симса, то есть в местах, расположенных юго-восточнее мыса Челюскина, остатки русских старинных судов, потерпевших крушение. Там нашли много вещей, оловянную посуду, пищали, стрелы, компас, шерстяные и шелковые ткани. На берегу залива Симса сохранилась избушка, в которой жили владельцы этого добра. Судя по скелету, среди мореходов находилась и женщина... Короче, задолго до "Веги" путь вокруг Таймыра использовался русскими! Этот северный проход, признанный Норденшельдом в канун XX века "непрактичным", считался вполне практичным еще на Руси до петровско-ломоносовских времен. Возможно, загадочная находка на острове Фаддея как раз и свидетельствует о переселении русских жителей с беломорских берегов на Лену и Индигирку...
В Русском Устье пятнадцать "дымов", окнами все на юг. Вокруг срубов сделаны в сугробе ходы-траншеи. Имелась здесь и школа, в которой занимались двенадцать мальчиков и девочек. Глеб даже преподал им несколько уроков географии - учитель был в отъезде. И не исключено, что кто-то из этих малышей, наслушавшись тогда о стране вулканов - Камчатке, о тайнах озера Байкал, о полуспящих пустынях и тундрах, сейчас сам учит ребятишек увлекательной науке географии.

Письмо с пером

В ту пору на Индигирке не было ни одного медицинского пункта, а ближайшая больница находилась в Средне-Колымске, то есть в десяти - пятнадцати сутках езды на оленях. Глебу приходилось пользоваться мастерством местных костоправов. Но с рукой ничего опасного и не произошло. Заживала она довольно быстро. Хуже с ногами. Снова пришлось ампутировать обмороженные участки пальцев, пользуясь вместо скальпеля бритвой. Хорошо и то, что в селе нашлась аптечка.
Всегда веселый, общительный, путешественник привлекал к себе окружавших людей с самыми различными интересами и характерами. Особенно он подружился с метеорологами. Аэрогидрометеорологическая станция, как она полностью называлась, открылась в Русском Устье всего месяц назад в связи с подготовкой ко Второму Полярному году. По международному соглашению его намечалось провести в 1932-1933 годах. Было решено создать в Арктике дополнительно 17 метеостанций. Устройство девяти из них взял на себя Советский Союз.
Начальником станции прислали Максима Матвеева, а наблюдателем - Иннокентия Старикова. Оба только что закончили двухгодичные курсы в Якутске. До Русского Устья они добирались на нартах два месяца и шесть дней.
Как раз по приезде их в село началась коллективизация. Русско-устьинцы одними из первых на побережье объединились в артель "Комсомолец". Председателем выбрали незаурядного следопыта, бывалого и умного Егора Щелканова. Хозяйство немалое. Пасти, принадлежавшие артели, раскинулись по обе стороны побережья от Индигирки на шестьсот километров. На восток они тянулись чуть не до самой Колымы. При выезде на осмотр ловушек охотник собирался на месяц, а то и больше. В нарту клал мороженую сельдь в расчете по две штуки на каждую собаку в день и чуть больше себе. Месяц трудился в пургу, в мороз, в темень, а привозил иногда всего две-три шкурки.
Летом рыбалка и гусевание - отстрел гусей. Их заготавливали тысячами в период линьки, загоняя бескрылых, как рыбу, в сети и охотясь... палками. Добывали и Мамонтову кость, но мало. Обработкой ее не занимались, употребляли лишь на грузила: клык тяжел...
Вскоре в село приехал еще заведующий Средне-Колымской метеостанцией Молокиенко. Его прислали на помощь молодым коллегам.
Для Иннокентия Старикова, которому было всего девятнадцать лет, путешественник казался человеком совершенно необыкновенным. Матвеев держался несколько ровнее - и постарше, и отслужил в армии.
Как-то вечером Глеб, Матвеев и Молокиенко сидели и разговаривали. В комнату влетел Иннокентий. Он положил на стол необычное письмо: в центре конверта краснела огромная сургучная печать с белым гусиным пером!
Иннокентий занимал еще должность секретаря Совета, это была его общественная нагрузка. Председатель отбыл на охоту. И вот, получив с нарочным пакет, секретарь прибежал посоветоваться с друзьями.
- Распечатывай, мы свидетели, - сказал Матвеев. - Возможно, для нас.
Стариков прочитал:

"Со стороны Казачьего к Русскому Устью движется вооруженная банда в составе до 40 человек. Предупреждаем о необходимости сохранения ценностей, особенно пушнины, оружия и патронов.
Аллаихский РИК"

- Да. Вопрос не совсем метеорологический, - заметил Матвеев.
Глебу сразу припомнился шаман. Казачье - это на Яне, немного ниже Усть-Янска. "Русский шаман", видно, из той же компании", - подумал он и сказал:
- Надо актив созвать, и сейчас же. Дело серьезное.
Но кого записать в актив?
Через десяток минут в помещении сельсовета собрались Матвеев, Травин. Стариков, Молокиенко. Пригласили заведующего местной факторией Николая Ивановича Санникова и Егора Щелканова. Снова прочитали письмо и стали решать, что делать в случае нападения. Травину и Матвееву, служившим в армии, поручались военные вопросы. Щелканову и Савинкову - поговорить с жителями и спрятать пушнину.
Поселок притих и готовился встретить белобандитов. Возле цсркви устроили пост. Дежурили по очереди.
Заведующий факторией Санников - он любил называть себя потомком известного купца-морехода Санникова - в последнюю минуту струсил. Пришел в штаб, то есть на метеостанцию, и слезно просил не привлекать его к активным действиям. "Нейтралитет" ему казался более надежным делом.
Две недели Русское Устье находилось на военном положении, пока не пришло новое письмо, и опять с пером. Райисполком сообщал, что тревогу можно отменить, так как банда разбита милицией. Как узнали позже, отряд состоял из офицеров-колчаковцев, бежавших на север Якутии и скрывавшихся до тридцатого года.
Но почему к письму прикладывалось птичье перо?
Глеб спросил об этом деда Георгия. Тот рассказал. Сообщение между Якутском и индигирскими селами только зимой на нартовом транспорте, и нечасто. Но если к конверту сургучом припечатано перо, то письмо везут спешно, при какой угодно погоде, в любое время года. Когда необходимо, наряжают даже пешехода-курьера. Письмо идет как эстафета. Перо значит "срочно, важно!"...
Глеб быстро поправлялся. Он опять взялся за подготовку к дальнейшему переходу. Починил велосипед, обновил одежду. Вместо палатки на этот раз сшил чум - меховой дорожный мешок, испытанное снаряжение для далекого пути.
От сытой, спокойной жизни Глеб даже пополнел. Правда, с завозными продуктами трудновато. Что-то стряслось с транспортом. Поэтому питались продуктами местной заготовки, "подножным кормом": мясом диких оленей, рыбой, гусятиной.
Болезненно переносилось только отсутствие табака. Заядлые курильщики, прежде чем окончательно отказаться от курения, испробовали мох в смеси с табаком, потом искурили деревянные мундштуки, трубки, кисеты. И наконец... брючные карманы и предметы, к которым когда-либо прикасался табак. Именно все в такой последовательности и испробовал начальник станции Матвеев - отчаянный трубокур.
Трудно было отвыкать и от соли. Заменяли ее пресно-соленой водой, которую возили из устья реки. Чистую морскую воду нельзя употреблять для ухи - неприятная горечь. Рыба была всякая: нельма, чир, муксун, ряпушка, налим и щука. Ели ее в вареном, жареном виде и молотую, перемешанную с жиром.
- Э-э, рыбы у нас довольно. А хлеб мы никогда не стряпали. Да и печка-то хлебная всего одна была - в Аллаихе, у попа.
Дед Георгий, сказав это, налил в кружку кипятку и стал запивать пироги, состряпанные внучкой из рыбьего теста с икрой, сдобренные мучнистой травой макаршей.
Калисса налила чаю и Глебу. Принесла из кладовой кусок мороженого жиру, по виду и даже по вкусу очень напоминавшего коровье масло. Такой жир вытапливается из озерного чира.
- Калисса у меня из девьих детей. Дочь у меня была, вот и прижила с одним тут Калиссу-то. Хорошая девка выросла.
Глеб и сам любовался расторопной чистоплотной девушкой, слушая в пол-уха деда Георгия, рассказывавшего о жалованной индигирцам грамоте:
- ...Сначала-то она хранилась в Зашиверске, а потом в Верхоянске... А ты никуда не езди. Тутока лучше,- повернул вдруг дед. - Женим тебя. На Калиссе бы, да не пойдет,- отшутился Глеб.- Учиться в Якутск собирается.
А если пойду, возьмешь? - спросила девушка.
Спросила как-то по-особенному.
После этого разговора Глеб стал заходить к деду Георгию реже.
Стариков и Глеб иногда устраивали "громкие читки" - так называли эти вечера: книг метеорологи привезли много. Слушатели, стар и млад, воспринимали книжные рассказы как красочную фантазию, подобно тому, как заезжие - легенды о старине Индигирки, прозванной казаками "собачьей рекой".
Потрескивали коптилки на рыбьем жиру, за стенами гудела непогодь, а тут "садов весеннее кипенье...".
Глеб пробыл в Русском Устье почти два месяца. Рука зажила, и ногам стало много лучше. Пора собираться в путь. Да и нельзя больше ждать; приближалась весна. На крышах с южной стороны уже таяло. Рядом с селом паслись табунами куропатки, чуяли тепло.
Глеб задумал ехать на Чукотку не сушей, а по льдам Восточно-Сибирского моря. Так можно избежать распутицы, которая сильнее ощущается у берегов, да и путь спрямить. И была у него еще мысль - попасть на Медвежьи острова...
Егор Щелканов понимал опасность такого путешествия. Он для страховки, не исключалась вероятность зимовки во льдах, собрал Травину небольшую нарту с упряжкой в десять собак. Глеб надеялся их кормить, как и себя, охотой. Вещи уложили в чум, эта меховая сума могла при случае служить и спальным мешком. На нарту погрузили запас пищи на несколько дней и мороженую рыбу для собак. Метеорологи подарили Глебу термометр.
Расставание было трогательным. На прощание сфотографировались.

Северный Парнас

- Батта! Вперед!
Собаки рванули нарту.
По совету Щелканова Глеб выехал к морю по Колымской протоке, втекающей в залив, куда впадает и река Алазея. Снова впереди искромсанная ледяными горами линия горизонта. Торосы!
"Какой-то из них будет моей гостиницей?" - подумал Глеб, притормозив нарту.
Собаки повизгивали. Останавливаться, по собачьей философии, - значит кормиться.
У самого берега полоса ровного сероватого льда. Лед на мелководье промерзает до дна, и поэтому торосов нет, он неподвижен. Глеб направился по припаю на восток. Основной ориентир - гора Северный Парнас. А на ней поварня. Карту побережья он начертил со слов охотников. Пометил протоки, речки, плавник, избушки, линию пастей.
С юго-запада тянулась цепь гор, местами подходивших вплотную к морю и обрывавшихся в него крутыми скалами. Такие "недоступы" Травину приходилось огибать по льду. Когда встречалась равнина, ехал по берегу, по отличному апрельскому насту.
Вылетали потревоженные стаи куропаток и, садясь в отдалении, исчезали - сливались с цветом снега. Но пару птиц Глеб все-таки ухитрился подстрелить.
Пытались охотиться за куропатками и собаки. Глеб, боясь, что свора сбежит, привязал веревку к нарте, прихватив другой конец за свой пояс. Вечерело. В зените начало зарождаться северное сияние. Растекаясь веером, оно образовало купол разноцветных сочетаний. Велосипедист жал на педали. Рядом бежала упряжка. Вдруг собаки встрепенулись и понесли. Глеба вырвало веревкой из седла. Кувыркаясь по жесткому снегу самым несуразным образом, он тщетно пытался остановить псов. Кричал, грозил...
"Если отвязаться, упряжка сбежит в Устье", - промелькнуло в голове. Повернулся лицом навстречу движению и покатился уже на груди, приподняв голову. Счастье, что наст ровен, как асфальт... Веревка вроде вожжей. Глеб принялся перебираться по ней руками. Наконец ухватился за задок нарты и, подтянувшись, плюхнулся на чум. С силой вогнал в снег остол.
Нарту резко затормозило. Передовик, скосив глаза, увидел, что хозяин на месте. Свора остановилась.
Вскоре на крутом мысу показалась срубленная из плавника избушка-поварня. "Вот отчего их понесло, - подумал Глеб. - Здесь, видно, кормили".
К углу поварни прибит шест на случай заносов. От этого места Щелканов и советовал уходить в море. Мыс носил красивое название - Северный Парнас. Однако ничего поэтического путешественник в своем положении не находил: повреждена нарта, сам побит.
Он окинул взглядом мыс, а потом расстилавшуюся к северу пустыню. Хотя "пустыня" - не то, правильнее - горная страна: хребты заснеженного всторошенного льда поднимались к небу. Безмолвные, они напоминали фантастические развалины арктической Атлантиды. Сверху, из бездонных глубин вселенной, спадали на них самоцветные покрывала северного сияния. Колыхались бесчисленные бледно-зеленые, розовые и серебристые занавеси, то тончайшие, как батист, то подобные тяжелому бархату. Все переливалось, горело, перемещалось в пространстве, подчиняясь особому космическому ритму.
Выразителен язык неповторимой северной красоты, доступной еще немногим и почти не воспетой ни поэтами, ни художниками. Силу вселяет она, удивительную гордость и преклонение перед человеческой настойчивостью, умом и прозорливостью. Той прозорливостью, которая дала Фритьофу Нансену основание назвать Арктику страной будущего.
...Вроде бы и боль полегчала и спорилась починка нарты. "Нет, Северный Парнас в конце концов совсем неплохое название, - Глеб уткнулся в карту. - Но кто именовал здешние реки: Блудная, Волчья, Вшивая? Парнас - и рядом, извините. Вшивая..."

Шел апрель, но весны в Восточно-Сибирском море не чувствовалось. Путешественник уже более недели покинул материк и ехал среди торосов. Воздвигнутые полярными ветрами и морозами, облицованные солнечной глазурью ледяные скалы выстроились на северо-восток грядами.
Двигаться же необходимо строго на восток, иначе потеряешь основной ориентир - Медвежьи острова.
В поисках перевалов Глебу приходилось иногда уклоняться на многие километры и опять возвращаться уже по другой стороне "хребта", чтобы не сбиться. Утешало лишь то, что местами встречались и поля ровного льда в несколько километров шириной, удобные для проезда. А когда торосы - привязывай к нарте велосипед, берись за "баран" - Дужку на передке - и помогай собакам лезть среди надолб.
Сейчас он как раз лез! Пятый час мыкался среди ледового столпотворения. Нарта с грузом в центнер, которую упряжка на ровном месте тянула легко, утяжелялась в десятки раз, застревала, перевертывалась... Глеб, сжав зубы, потный, усталый, то схватывался с ней в обнимку, то ворочал за полоз. Наконец, привязался веревкой и потянул заодно с собаками.
Он лавировал между торосами, выбирая ровные заснеженные площадки. Вот еще одна. Прыжок - снег раздался, и Глеб нырнул между четырехметровыми ледяными стенками.
Огляделся: под ногами вода, а до верхнего края не дотянешься. Засел в щели, как клин.
"Если начнется сжатие, сплющит в лепешку!" Посмотрел на веревку.
"Может быть, собаки вытянут. А если, наоборот, сдадут? Окунешься в воду, и через десять минут превратишься в сосульку... Подтащить нарту, чтобы не оставалось слабины?.. Уж тогда-то непременно потянут наверх, " будут уходить от трещины".
Глеб подергал. Нарта не поддавалась. Попробовал сильнее.
Наверху заскулили. Веревка пошла вниз, и опять стоп. Чуть повис, дрожа от напряжения. Двинул правую руку вверх. Переместил ногу, оперся на выступ и подтянулся. Так несколько раз, пока не ухватился за край трещины. Высунул голову.
Нарта, развернувшись, застряла рамой велосипеда между двумя глыбами. Как якорь!
Солнце застыло над горизонтом. Глеб принялся устраивать ночной привал. Выбрал заветренное место и улегся на нарте. Вокруг живыми грелками расположились псы. Прямо на голову приспособилась Кутуй - ласковая пегая сучка, которой почему-то дали мужское имя. Собака замечательная. Глеб ее качества обнаружил случайно. Вот так же перед ночевкой свора, поев, улеглась на отдых, а Кутуй побежала к видневшемуся неподалеку холмику и стала там рыть лапами и мордой. Глеб заинтересовался, подошел. Под холмиком оказалась лунка, в которой плескалась вода. Лежка нерпы! Морской зверь разработал своеобразную "технику безопасности". Протаивал во льду несколько нор и держал их в полном порядке: это и укрытие, и лаз на поверхность, чтобы погреться и поспать на солнышке.
С тех нор Глеб, когда надо искать нерпу, отстегивал алык, на котором тянула Кутуй, и пускал ее на поиск дичи...
Долгожданные Медвежьи острова показались только через две недели после выезда из Русского Устья. Вначале над белыми торосами путешественник увидел четыре стоящие поодаль друг от друга скалы. Выбрав самую высокую, он и направился к ней.
Четырехстолбовой! Остров мал, его размеры охватывались взглядом. "Столбы" - обветренные гранитные глыбы - расположены в восточной части.
Лагерь Глеб устроил возле "столба", нижняя часть которого будто выедена. Он обошел великана и заметил на возвышенной свободной от снега площадке странные предметы: корабельный топор, четыре фарфоровые чашечки и запечатанную смолой бутылку - традиционный конверт морских следопытов. Внутри белела бумажка с ясной надписью крупными латинскими буквами: "Amundsen".
Около острова в 1924-1925 годах провело десять месяцев экспедиционное судно Руала Амундсена "Мод" под командой известного норвежского ученого и мореплавателя профессора Харальда Свердрупа. Вещи, по-видимому, принадлежали этой экспедиции. Любопытно, в то самое время, то есть весной 1931 года, когда советский спортсмен Травин рассматривал находку на Четырехстолбовом, X. Свердруп готовил в Соединенных Штатах Америки подводную лодку "Наутилус" к первому в истории подводному арктическому плаванию. Экспедиция, увы, оказалась неудачной. "И разве не может случиться, что следующая подводная лодка, которая сделает попытку нырнуть под полярные льды, будет принадлежать СССР!" - писал несколько позже этот выдающийся полярный исследователь. Он оказался прозорлив. В конце 1958 года в Баренцевом морс, почти в тех же водах, где плавал "Наутилус", успешно работал первый в мире советский научно-исследовательский подводный корабль "Северянка"...
Глеб не тронул находки. И, следуя обычаю, оставил возле кекура собственный стеклянный флакон с запиской о проделанном им велопробеге. Назавтра, скатившись на морской лед, Травин собрался продолжить путь и увидел... человека! Мир поистине тесен. Тот представился охотоведом с Колымской фактории, проводил вокруг Четырехстолбового промысловую разведку.
- Эк вас занесло! - удивился он. - На Четырехстолбовой с Камчатки... А сейчас куда?
- На Камчатку.
- ???
- Сколько же вы километров проехали?
- Судя по циклометру, за семьдесят пятую тысячу перевалило.
- Я на днях собираюсь на Колыму, - заметил охотник. - Хотите, поедемте, пока она не вскрылась.
- Нет, это громадный крюк, - возразил Глеб. - Я пойду вот сюда, - показал он на карте остров Айон, расположенный возле западной границы Чукотки. Если можно, отвезите на материк письмо.
- Глеб быстренько набросал записку, согнул ее треугольником и надписал, адрес: "Русское Устье. Гидрометеостанция". А ниже: "Медвежьи острова".
Письмо добралось до Русского Устья за два месяца. На Индигирке это была последняя весточка о Травине.

Лицом к Чукотке

Началась весенняя карусель: вчера оттепель, сегодня проснулся - метель и на термометре минус двадцать. Это называется май. На следующий день снова тепло, над головой пронеслась на север стая уток.
Собакам из-за сырости негде прилечь - лед как каша, а к вечеру мороз - и режут лапы о рашпиль ощетинившегося иглами снега.
Исчезли нерпы и тюлени. А для того чтобы прокормиться, требовалось ежедневно пять-шесть килограммов рыбы или мяса. На льду не подстрелишь оленя, не найдешь ни песца, ни куропатки. Порции сокращались и сокращались. Отощавшая свора едва тянула нарту.
Нигде ни трещины, ни полыньи - сплошная, покрытая многолетними ледяными нагромождениями равнина. Так называемый Айонский массив. От него в значительной степени зависит погода в восточном секторе Арктики. В наши дни там за состоянием климата следят расставленные на льду автоматические радиометеорологические станции. Они работают по заранее заданной программе, регулярно передают сигналы о силе и направлении ветра, температуре воздуха и воды. А в 1931 году, в начале мая, на Айонском массиве вся механика, и тонкая, и грубая, была представлена в виде... велосипеда, а метеослужба - обыкновенным термометром, который подарил Глебу в Русском Устье Стариков...
Мучила жажда. Снег сползал, солонел. Да и трудно снегом напиться. Жажда среди льдов! Ничего горячего. Но все равно лишь две остановки в день, два раза еда. Это не только экономия пищи, но и времени. И никакой запущенности - каждый вечер умывание. Смоешь дневной пот - меньше мерзнешь ночью, значит, и спишь крепче.
Нет, цивилизованный человек не растерял сноровки и выносливости своего первобытного предка. Питаясь сырой рыбой, сырым мясом, Травин даже поздоровел. Худощавый, жилистый, он легко передвигался в торосах. Характер стал ровнее, спокойнее. Полярное многотерпение! Без него на Севере опасно. Ведь никогда не услышишь от ненца или коряка жалобы на большой мороз или на усталость в пути. Он делает все, что полагается. А жизнь пастуха оленьего стада - это еще и сегодня подвиг! Север воспитывает.
Но путешественник и в суровости не разучился чувствовать прекрасное... Солнце и ветер создавали скульптурные произведения изо льда. Глеб в них угадывал и находил знакомое и строил воображением что угодно. Щедрая красота, которой он сейчас поневоле распоряжался единовластно, была большим душевным подспорьем на трудном пути.
Отвращение вызывал туман: крался, как вор, отнимал волнующую бескрайность, сбивал с пути. Путаясь в мокрой паутине, Глеб проходил в день не более десяти - пятнадцати километров.
Новость - появились наледи. "Возможно, берег, - подумалось. - Это же приливная вода выступила". Остановился. Собаки сразу легли и принялись выкусывать из окровавленных лап ледяшки. По времени вечерело. Начал устраивать привал. Дал собакам нерпьего жира - каждой по куску с осьмушку, а себе столько же мяса.
- Как думаешь, Бурый, выберемся? - мягко спросил Травин вожака.
Пес неторопливо встал, потянулся и, твердо ставя мускулистые, покрытые старыми шрамами лапы, направился к хозяину.
За дорогу от Русского Устья человек хорошо изучил характер этого мрачноватого индигирского зверя. Бурый уже в летах. Не одну тысячу километров отмахал он по льдам и тундрам. И не первый год ходит в вожаках. Ему, наверное, немало пришлось испытать на собственной шкуре. Потому он так серьезен и недоверчив, потому так решительно расправляется с каждым сородичем, если заметит, что тот финтит и ленится в упряжке. С коротким хриплым рыком бросается на провинившегося, сшибает его грудью и треплет, выбирая самые чувствительные места. Вместе с вожаком за лентяя берутся все остальные - только шерсть летит.
И пусть не вздумает каюр разнимать дерущихся. Травин уже испытал на себе, к чему это приводит. Больше недели не могла зарубцеваться его правая ладонь, прокушенная острыми клыками. Сейчас, если Бурый начинает расправу с нарушителем даже во время движения нарты, Глеб ждет, стараясь не обращать внимания на беспорядок. Через несколько минут, когда вожак сочтет урок достаточным, он сам поможет человеку расставить упряжку по местам. Собаки хорошо разбираются в справедливости.
Что ни пес, то свой нрав, способности. Белоногий Миллер хорошо ищет направление, Сорока молчалива, как олень, Кутуй незлобливая. Особенно выделяется своим коварством белая Веста - так и норовит украсть пищу у зазевавшегося растяпы. Но вожак всегда настороже. Он и спит вполглаза. При нем не забалуешь.
Подул ветерок...
Собаки встрепенулись, заскулили и, как одна, обратились мордами на ветер.
Глеб поднял голову. Туман быстро рассеивался. И - радость! Прямо на юге возвышался мыс, круглый и широкий, похожий на каравай. По его бокам разбегались седые усы облачков.
По склону "каравая" медленно движется песец.
"Мираж!" - подумал Глеб.
Но громыхнула нарта - и упряжка понеслась к земле: четвероногие обладают меньшей долей скептицизма.
Собаки остановились у самого подножия скалы, на которой устроился зверь.
"Да это же белая медведица, - разглядел Глеб узкую морду и длинную шею зверя. - А рядом два белых колобка - медвежата".
Собаки рвались, надсаживаясь от лая, но подняться на крутой склон не могли: мешала нарта. И вдруг медведица сама скатилась к ним кубарем. Глеб выхватил из чехла винчестер и в упор выстрелил. Раздался рев, и он увидел перед собой окровавленную пасть. И в то же мгновение между человеком и зверем оказались собаки.
Глеб дернул затвор. Не перезаряжается.
"А черт! Поперечный разрыв гильзы..." Винчестер-то старый, расстрелянный.
Псы рвут. А медведица стоит и отмахивается передними лапами. Задела Весту и Кутуя - легли, заскулили. Но остальные накинулись еще злее. Великанша, вероятно, почувствовала от раны упадок сил и бросилась на скалу к медвежатам. Она схватила одного и перекинула на верхнюю террасу, затем другого.
"Вот так бы и меня могла переправить... на тот свет", - подумал Глеб. Он зло стукнул прикладом винчестера о лед, И надо же, гильза вылетела. Быстро перезарядив ружье, выстрелил.
Медведица замерла и грохнулась камнем вниз, на лед.
Глеб отстегнул Камичмана, старого, вислоухого пса, и послал его к туше. Тот попрыгал возле нее, осмелился и дернул за лапу. Не шевелится. Тогда подошел и Глеб. А Камичман уже к медвежатам. Одного сразу придавил. Глеб тоже забрался на террасу и принялся ловить второго. Со шкурой прпшлось повозиться: медведица матерая - от задних ног до морды шесть шагов...
Накормил досыта собак, наелся сам и нагрузил свежим мясом нарту. Медвежонка спрятал от своры в чум, а сам улегся на шкуре.
Назавтра собаки, пьяные от сытости, просыпались, как избалованные дети: долго потягивались, зевали. - Ватта! - послышался приказ.
Упряжка рванула по берегу вдоль "каравая".
Ночей уже не было. Солнце хоть и пряталось за горизонт, но заря не гасла. На светлом беззвездном небе менялись только оттенки - от розового до синего и голубого. Снег к полудню становился рыхлым и влажным. На кромке берега, на солнцепеках, вылезли и чернели камни.
Половодье света! Наст пылал, будто раскаленный добела металл. Глеб страшился ослепнуть и начесывал на глаза прядь волос. Так легче.
Берег голый и ровный. Рек мало. Чуть морозец, велосипед катился, как по шоссе. На лед уже спускаться ни к чему. Собаки поправились, повеселели. Они явно ревноновали хозяина к медвежонку. Вначале Глеб вез его с собой как страховой запас свежего мяса, но привык к нему. Звереныш чуть побольше рукавицы. Спал он в чуме, а на день перебирался за пазуху к человеку.
Показались первые гуси. На проталинках суетились куропатки. Подлетали разведчики уток, гагар... И пошли, пошли тучами. Когда Глеб подъехал к острову Айон, запирающему вход в Чаунскую губу, то береговые скалы были пестры от птичьих базаров.
Восточнее вскинулся двугорбый Шелагский мыс.



 

Комментарии  

 
+26 #1 Александр 02.02.2010 17:47
преклоняюсь перед волей и мужеством этого человека!!!
это великий человек, богатырь в полном смысле этого слова, достойный сын своих русских предков!
Цитировать
 
 
+12 #2 хруст 13.02.2010 01:15
вечная память героям
Цитировать
 
 
+7 #3 Румянцев В. 12.02.2011 18:58
Молодец!
Цитировать
 
 
+4 #4 Румянцев В. 12.02.2011 19:02
Очень интересно! Мой Дед Головачев Иван Иванович в конце 50-х и начале 60-х,-был председателем оленеводческого колхоза им.Ленина в п.Лаврентия Чукотского района Магаданской обл.
Цитировать
 
 
-19 #5 Кэт 29.03.2013 11:48
вымысел
Цитировать
 
 
+4 #6 серж 23.05.2013 19:30
низкий поклон !
Цитировать
 
 
+1 #7 Вито 13.03.2016 21:15
Я в восторге. Он герой нашего мира—планета земля. Супер в каждом городе можно ставить ему памятник и называть улицу. А самое главное учиться у него быть сильным морально и физически человеком!
Цитировать
 
 
0 #8 Вито 13.03.2016 21:18
Супер герой!
Цитировать